«У женщин всё — сердце»: современная женская поэзия

«У женщин всё — сердце»: современная женская поэзия

«У женщин все – сердце, даже голова» (Жан-Жак Рихтер)

Женское слово прорывалось сквозь звучную поэзию мужчин с самой древности. Один из первых женских голосов – самобытных, смелых – принадлежит греческой поэтессе Сапфо. Именно её часто называют основательницей женской поэзии как отдельного литературного явления, и сама она еще при жизни догадывалась о своей роли: «За безгласную имя не устают возглашать эти у ног письмена».

Потом на долгие века поэтическое слово стало мужской привилегией. Робко мелькающие женские имена тут же терялись, стихи прятались в девичьих дневниках и альбомах. Только в XIX столетии снова стал слышен голос женщины-поэта – очень тихо, нечасто, в основном со страниц журналов и альманахов.

«Серебряный век» стал настоящей эпохой рождения женской поэзии – совпав с борьбой прекрасного пола за равноправие. А получить наконец дар слова – разве не священное право? Женщина наконец заговорила в полную силу – и не одна: литературные издания и книжные лавки пестрели дамскими именами и псевдонимами. Анна Ахматова даже заметила: «Я научила женщин говорить, но, Боже, как же их молчать заставить!» Правда, возрождаться женская поэзия стала еще до Ахматовой и Цветаевой – были же настоящие звёзды: Мирра Лохвицкая, Зинаида Гиппиус, Черубина де Габриак.

Наш разговор пойдёт о современной женской поэзии – нашего, XXI, и не так давно ушедшего XX века. Это профессиональные поэты – и подлинные: их имена вряд ли будут красоваться на рекламных растяжках, постерах. Они не пробивают локтями дорогу за интернет-популярность. У них есть то самое дорогое – сбережённый дар слова и дар сердца, и цель их творчества – донести плоды этого дара тем, кто умеет слышать и чувствовать.

ВЕРА ПАВЛОВА

Вера Анатольевна Павлова стала поэтом. А могла бы музыкантом, композитором – по благословению самого Арама Хачатуряна! Она и занималась-то первое время не столько стихами, сколько статьями о музыке — в основном, классической.

Впрочем, композитором и музыкантом она и стала, но инструмент – она сама, ноты – слова:

***
Нежности мурашки,
ноты для слепых.
Плоше первоклашки
я читаю их.
Может быть, Мефодий,
может быть, Кирилл
для её мелодий
ноты смастерил.
Чем же уступает
музыка любви?
Тем, что уступает
музыку — любви.
Знаю: звёзды — ноты
для глухонемых.
Но не знаю, кто ты —
муж или жених?
Тут вступает ветер
(хор с закрытым ртом):
Муж на этом свете
и жених на том.

Почти все стихотворения Веры Анатольевны Павловой – о любви, а те, что о любви интимной – особенные, именно они стали «изюминкой» павловской поэзии, подарив ей известность в литературном мире и множество поклонников среди читателей. Это очень личные стихи, очень домашние – наверное, их нужно читать шёпотом, на ухо, эти строки о мужчине и женщине, о семье как едином целом от сотворения мира – и на всю жизнь:

***
Свет невечерний жизни скудельной —
нежность. В жару и стужу
и колыбелью, и колыбельной
будет жена мужу.
Будет покоем, будет доверьем,
дверью, всегда открытой.
Будет порогом. Будет преддверьем.
Гробом. И панихидой.

Семья – это ещё и особое чувство причастности к чуду материнства – немножко побыть Богородицей – разве не волшебство? Это и трепет перед собственным ребенком, и перед собой – новой, незнакомой, по-особенному хрупкой и в то же время очень сильной. Вслушайтесь в этот диалог с собой:

***
Нет ничего страшнее — стричь
младые ногти грудному младенцу.
Что по сравнению с этим дичь
с цепи срывающегося сердца?
Не совратит кормящую мать
бард, сирота, погорелец, скиталец…
Совсем прозрачные — не разобрать:
ещё ноготь? Уже палец?

Вера Павлова пишет о том, что близко каждой женщине, – и открывает давно знакомые темы с новой стороны, непривычной, точно ребёнок впервые видит мир – не изобретая новых форм и слов, а прислушиваясь к тому, как удивительно звучат самые простые из них:

***
Река. Многострунная ива.
Кузнечики. Влажный гранит.
На нём — полужирным, курсивом:
Здесь Павлова Вера лежит,
которая, братья-славяне,
сказала о чувствах своих
такими простыми словами,
что кажется — вовсе без них.

ИННА ЛИСНЯНСКАЯ

Жизнь измеряю не времени бегом,
А стихотворным мерцающим метром.
(Инна Лиснянская — о себе)

Инна Львовна Лиснянская была удивительным, невероятно глубоким и интересным человеком и поэтом. Жизнь её складывалась непросто с самого детства. В школьные годы (военное время!) ухаживала за ранеными в госпитале, отсюда – сострадание, человечность, обостренное чувство справедливости. О поэзии тогда и речи не было – девочка зачитывалась только прозой. Но история жизни Лиснянской складывалась невероятно: друзья тайком (!) отдали её стихи в Литературный институт – юную Инну принимали безоговорочно. Узнав о том, что всё-таки надо сдавать экзамены, она отказалась, поступила в машиностроительный, да и его не закончила – преподаватель пожалел: «Тябе стяхи надо пясать, а не за станком стоять!» И напророчил: девушка вскоре стала общаться с выдающимися писателями советской эпохи – Семёном Липкиным, Виктором Ерофеевым, Василием Аксёновым, Михаилом Светловым и многими другими. Стихи Инны стали откровением – и вместе с тем объектом для поругания советских критиков. В 1979 году Инна Львовна с будущим мужем Семёном Липкиным и некоторыми другими поэтами даже покинули Союз Писателей – настолько авторитарна и лицемерна была политика организации.

Себя Лиснянская поэтом называла крайне редко. Она всегда считала, что с каждым новым стихотворением только учится писать и не говорила о себе как о сложившемся поэте, о мастере.

***
А ты — всего лишь бабочка, поскольку
Ничтожна разница меж днём и веком,
Случайно ты зовешься человеком,
Орфееву играя рольку,
Перебирая палевые струны,
Которые паук в саду расставил,
О чём скорбишь, не оскорбляя правил
Ни музыки и ни фортуны?

О чём скорблю? О пламени, влекущем
Сгореть дотла. Сказать приспело время:
Мы шар земной, а не подсолнух лущим, —
Земля не более, чем семя
В системе Солнечной…

«В своей вере и своём поэтическом существовании Лиснянская как бы исполняется удивительной силой, помогающей ей справиться с трудной судьбой: «ушлют, не уйдём, убьют, не умрём»
(Вольфанг Казак, немецкий литературовед)

Из цикла «Голос»

Говорю сама себе: не кисни
Перед угасающим окном,
Смерти нет, поскольку после жизни –
Снова жизнь, но в облике ином.

То, что тенью было, станет светом,
Станет эхо голосом моим,
Из жилья жемчужины воздетым
К берегам, как небо, голубым.

Говорю себе: сиди, работай
В мороке последних сигарет
Пред окном с пчелиной позолотой,
Перед сном, в котором смерти нет.

Особым учителем – и спутником на всю жизнь – стал для Инны Лиснянской её второй муж, поэт Семен Липкин. Именно ему в девяностые годы, а позже – в 2000-е, уже после смерти поэта, она посвящала поздние стихотворения, почти молитвы. Это настоящая Песнь Песней – только её, Инны Лиснянской, личная, где муж сравнивается с библейским царем – то с Давидом, то с Соломоном (а ведь оба правителя тоже были поэтами — случайно ли?).

***
Ты вобрал всё небо в свои глаза,
А всю землю — в свои морщины.
Престарелую жизнь с аза
Нет ни повода, ни причины.
А друзья говорят, что причина есть,
Говорят мне в благом порыве,
Что должна все начала с концами свесть,
Разбираясь в твоём архиве.
Кто поймёт, что такое есть твой архив
И какого масштаба и вида?
Это — волны пустынь, океанов прилив,
Это струны в руках Давида.

«В поэтическом мире Инны Лиснянской музыка птиц целительна, птичьи молитвы и гнёзда воздеты к Создателю… В этом «вавилонском разноязычье птиц» природный поэтический голос звучит как родственный… Какое существо между птицей и поэтом – не ангел?.. Мы все горние. Тем уж чудесна земля, что небо – есть нимб её» (Елена Зейферт, поэт).

Читателю

То ли есть нечто надцарственное
В том, что услышал ты
Слово моё благодарственное
Из мировой темноты,

То ли из мира засвеченного
Всполохами имён
Слово моё застенчивое

Предколокольный звон.

ОЛЬГА СЕДАКОВА

Ольга Александровна Седакова (род. 1949) — не просто поэт, но и замечательный прозаик, переводчик, филолог, этнограф, преподаватель. Первый сборник её стихотворений «Час поэзии» вышел в 1965 году, а вот следующий — только через двадцать один год (!!!), и то в Париже, а в СССР его издали на три года позже – в 1989 году. Дальше стало легче: голос поэта был услышан, стихи стали более доступны читателю.

Особенность лирики Ольги Седаковой – это духовный поиск человека, попытка осознать и почувствовать Бога – и внутри собственной души, и в мире.

Начало

В первые времена, когда земледельцы и скотоводы
населяли землю и по холмам
белые стада рассыпались,
обильные, как воды,
и к вечеру прибивались
к тёплым берегам, –

перед лицом народа, который еще не видел
ничего подобного Медузиному лицу:
оскорбительной,
уничтожающей обиде,
после которой,
как камень ко дну
идут к концу, –

перед лицом народа, над размахом пространства,
более свободного, чем вал морской
(ибо твердь вообще свободнее: постоянство
глубже дышит и ровней,
и не тяготится собой) –

итак, в небосводе, чьи фигуры еще неизвестны,
не именованы, и потому горят, как хотят,
перед лицом народа
по лестнице небесной
над размахом пространства
над вниманьем холмов, которые глядят

на неё,
на первую звезду,
с переполненной чашей ночи
восходящую по лестнице подвесной, –
вдруг он являлся:
свет, произносящий, как голос,
но бесконечно короче
всё те же слоги:
Не бойся, маленький!
Нечего бояться:
я с тобой.

Поэт открыто идёт по жизни, не пытается ее скрасить, не отворачивается ни от какой правды, даже неприглядной. А самое трагичное в человеческом бытии — это смерть — разве можно её не замечать? Разве найдутся силы не скорбеть, когда уходит дорогой человек — когда уходит из жизни человек вообще, кем бы он ни был? И в то же время суровость смерти в стихах скрашивается памятью – человек жив, пока о нём помнят.

***
Мне часто снится смерть и предлагает
какую-то услугу. И когда,
не разобравшись, говорю я: нет! –
она кивает.
Лестница двойная
ведёт ее туда, откуда свет. –
И странно мне и пусто…
Я думаю, что около неё
не прóклятое место, где заводит
ребенка, и старуху, и вдовца,
а память, память.
Воздух из путей кратчайших,
падающих, как вода, –
но вверх.
И вот, не обращаясь к ней,
я улыбаюсь,
и рука уходит
в простую воду лёгкого лица
.

Читая Седакову, часто задаёшься вопросом: может быть, и правда смерти нет? Не зря же множество стихотворений Ольги Седаковой посвящены святым, мученикам, ушедшим из этой жизни мыслителям, художникам и поэтам… И не зря человек, по мысли поэтессы, создан по образу и подобию Божию, а значит – даже после самого страшного, самого мёртвого – непременно воскреснет.

Ангел Реймса

Ты готов? –
улыбается этот ангел –
я спрашиваю, хотя знаю,
что ты несомненно готов:
ведь я говорю не кому-нибудь,
а тебе,
человеку, чье сердце не переживет измены
земному твоему Королю,
которого здесь всенародно венчали,
и другому Владыке,
Царю Небес, нашему Агнцу,
умирающему в надежде,
что ты меня снова услышишь;
снова и снова,
как каждый вечер
имя мое вызванивают колоколами
здесь, в земле превосходной пшеницы
и светлого винограда,
и колос и гроздь
вбирают мой звук –

но всё-таки,
в этом розовом искрошенном камне,
поднимая руку,
отбитую на мировой войне,
всё-таки позволь мне напомнить:
ты готов?
к мору, гладу, трусу, пожару,
нашествию иноплеменных, движимому на ны гневу?
Все это, несомненно, важно, но я не об этом.
Нет, я не об этом обязан напомнить.
Не за этим меня посылали.
Я говорю:
ты
готов
к невероятному счастью?

И ещё важное: если в поэзии Седаковой всюду – вечность, то получается, что времени нет – все живые, все — в настоящем. Вот поэтому она соединяет людей самых разных эпох – в одно большое Время. У Ольги Седаковой все живы: Шарль Бодлер, о. Александр Мень, святые, современные Ольге поэты… не очень современные… Большое Время объединяет всех без исключения, жизнь происходит прямо сейчас, одновременно, «всё и сразу».

***
«Не так даю, как мир дает»,
не так:
всё, и сразу, и без размышлений,
без требований благодарности или отчета:
всё, и сразу.

Быстрей, чем падает молния,
поразительней,
чем всё, что вы видели и слышали и можете вообразить,
прекрасней шума морского,
голоса многих вод,
сильней, чем смерть,
крепче, чем ад.

Всё, и сразу.
И не кончится.
И никто не отнимет.

ОЛЕСЯ НИКОЛАЕВА

В жизни Олеси Александровны Николаевой (р. 1955), кажется, с рождения уже было определено предназначение – стать поэтом. И отец будущей писательницы Александр Николаев, был фронтовым поэтом, и имя Олеся – не случайное: в тот год вышло первое советское собрание сочинений Александра Куприна, а в нём, разумеется, знаменитая пронзительная повесть «Олеся».

Так и сложилось. Олеся Александровна закончила Литературный институт и сейчас сама преподает в нем семинар поэзии. Пишет она не только стихотворения, но и чудесную прозу. Произведения Николаевой переведены на английский, итальянский, китайский, немецкий, французский, японский и другие языки. Отмечена стипендией фонда А. Тепфера (1998), медалью г. Гренобль (1990; Франция), премиями имени Б. Пастернака (2002), журнала «Знамя» (2003), «Anthologia» (2004), «Поэт» (2006), дипломом премии «Московский счет» (2004).

Стихи Олеси Николаевой – это прежде всего отражение жизни в контексте неба, святого, светлого. И свою роль в этой жизни поэт видит тоже светлой – помогать людям прозревать небесное, чистое, настоящее, смотреть на мир «незамутнённым оком», точно в первый раз:

***
Под облаками мою окна,
и тряпки мокрые в руках,
чтоб засверкало всё, что блёкло,
Я мою окна в облаках.

Как чудно – смыть, отмыть, умыться –
долой все пятна и следы!
и стать лишь света ученицей,
и стать помощницей воды!

Какое крошечное дело,
а кажется – уже вот-вот
всё, что пылилось и тускнело,
на солнце весело блеснёт.

Как ветер схож по звуку с альтом!
И музыка – уже близка, –
как ливень, грянет над асфальтом,
и – отразит он облака!

Каждая строка Николаевой пронизана любовью к миру и состраданием ко всему живому. Её творчество – это еще одна заповедь людям – в христианском духе – беречь друг друга, прощать, искренне желать доброго:

Волна удачи

Прости меня, печальный человек,
за лёгкий танец мой и за веселье,
за дерзкий взгляд на солнце – из-под век,
за то, что мне день каждый – новоселье!

Разочарованный, прости меня за то,
что любопытство к будням так умеет
разрисовать людей, дома, метро,
что вижу: сад чудес в них зеленеет.

Неверящий, обиды не таи,
прости и не суди за то сурово,
что истины избитые твои
в своем открытье я принять готова.

Но больше всех прости меня, больной,
прости, калечный, и прости, убогий,
за то, что рьян и крут румянец мой,
высок мой рост, неутомимы ноги.

Прости меня тот, кто бедней и злей,
бездомный, одиночеством гонимый,
прости за то, что в выборе друзей
я счастлива и знаю, что любима.

Прости меня, что я люблю свой дом,
родителей, друзей, зверьё и брата
и что прошу сейчас прощенья в том,
в чем пред тобой совсем не виновата!

Но, неудачник, уж натянут лук,
чтоб снова испытать судьбу на прочность,
и стрелы пущены, и, может быть, я вдруг,
тоской пронзённая, погасну, обанкрочусь,

уйду в песок… Но, может быть, волна,
что всю меня закрутит и растратит,
тебя подхватит и воздаст сполна,
и – дай-то Бог! – тебе на время хватит!

И вот читаешь эти стихотворения, светлые, искренние, возвышающие своего читателя – как вдруг перед глазами открывается совсем иной пласт творчества поэтессы – стихи израненные, скорбящие о мире, срывающие с него всё показное, ненастоящее – и тут Николаева рисует всё, что происходит вокруг, без прикрас, без оправданий. Это некрасивый мир, это грязный, больной, лицемерный мир – порой по-блоковски страшный. Возможно ли его полюбить? В стихотворении «Прощание с днём» не даётся ответа на этот вопрос – просто констатируется видимое. И всё же ближе к концу есть надежда: итог подведен, мир замкнут картиной в рамку, день кончился – а с новым утром, может быть, нарисуется иная картина?

Прощание с днём

Это страсти, наспавшись, опухли.
Это день, наколовшись шитьем,
догорал каннибальскою кухней
и дымился любовным питьем.

Его норов дробился на нравы
и бесчестно творил ритуал,
словно тот исповедник лукавый,
что запрет разглашенья сломал.

Это драка с лобзаньями пьянки
выясняла, что каждый – и прав.
И лукавая бестья-цыганка
мне плевала в ладонь, нашептав.

Это белый барбос под забором
позвоночником тощей борзой
полз на булку в руках живодера,
истекая последней слюной.

Это девочка с челкою пышной
в предвкушенье стыда своего
целовала автограф артиста
и лощеное фото его.

И пока проходимец, мальчишка
расторгал многолетний союз,
у дверей рогоносец с одышкой
истоптался и вовсе обрюзг.

И пока кропотливый художник
вырисовывал старческий лик,
заглядевшись на шаткий треножник,
умер нищий натурщик-старик.

Весь базар пересчитывал деньги,
но никто и нигде не считал
все обманы свои и паденья,
всё, к чему этот день подстрекал.

Всё, чем он искушал так успешно,
всё, что он о себе городил,
а теперь вон по морю неспешно
и легко, и светло уходил.

Наконец, где-то там, за горами,
притулившись и вовсе без сил,
он по небу в сияющей раме
черным грифелем нас очертил.

И, конечно, немыслима женщина-поэт без стихотворений о любви. Этих стихов у Олеси Александровны немало – и они тоже разные: среди них есть и щемящие, болезненные, их невозможно читать. Но сказать хотелось бы о другом стихотворении – где показана любовь такой, какая она должна быть в нашем мире, порой таком жестоком, готовым более разрушать, чем созидать. Это небольшое стихотворение – памятка каждому любящему – чтобы помнили, в чём вообще она – соль любви.

***
За что – при нас – судьба такое пела?
И что – при нас – хотела вдруг исправить?
Она из жалости проститься с ним не смела,
а он из жалости не смел ее оставить…

Я так и вижу – снега край белеет.
Да воет волк. Да явью бредит спящий.
Она из жалости его дыханьем греет.
А он из жалости ей студит лоб горящий.

А мы – не так: вражды мы любим жженье,
огонь сраженья, жертвы и осады.
И крепостью нам стало раздраженье,
и башню мы построим из досады.

Но там, где мрак, где ночь подобно страху
и где прохожий смотрит людоедом,
она из жалости да за него – на плаху,
она за ним, а он за нею следом.

ИРИНА ЕРМАКОВА

Ирина Александровна Ермакова (род. 1951 г.) – поэт удивительный – и необычной жизни. Как и Инна Лиснянская, Ирина Александровна начинала вовсе не с поэзии: 12 лет она работала инженером-конструктором (!) – проектировала мосты. Уже в зрелом возрасте она построила другой мост – к себе как к поэту – к своим стихотворным озарениям. Первая поэтическая публикация Ермаковой состоялась только в 1987 году – в 36 лет!

С восьмидесятых и началась литературная жизнь Ирины Александровны. Она начинает вести студию в ДК «Красный Октябрь», занимается редакторской и переводческой деятельностью. В 1995 году её принимают в Союз писателей Москвы. С этого времени Ирина Ермакова – постоянный участник поэтических фестивалей, лауреат и номинант поэтических премий.

Стихотворения поэта переведены на многочисленные языки: английский, арабский, болгарский, итальянский, каталонский, китайский, латышский, македонский, немецкий, польский, португальский, румынский, сербо-хорватский, французский и другие.

… Ирина Ермакова родилась и большУю часть жизни провела в Крыму – историческое место, где, по её собственным словам, история, прошлое соприкасается с современным. Это соединение времен – а может, их отсутствие? – будущая поэтесса ощущала еще с детства, играя рядом с памятниками истории, в глубине души, ещё на уровне детского восприятия ощущая их величие.

 

***
Шальная минутка, весёлая водка,
Темнеет, поедем кататься, красотка,
Купаться поедем, накупим черешни,
Машина свободна. А время? Конечно!
Поедем. Пора возвращаться к себе —
Маяк подмигнёт фонарем на столбе,
И море заплещется в памяти сводной:
Мы все неожиданно — просто свободны.
Вот счётчик ретивый взыграл и забился,
Вот бабушка Соня на керченском пирсе,
Знакомые детские звезды взошли,
Рассыпался воздух, не видно земли.
Отлив оставлял полосу на заборе.
Ты помнишь о море? Я помню о море.
Прилив растравляет — намоет и солит.
Ты помнишь о море? Я помню о нас,
Я помню блестящий лазоревый таз,
Где бабушка крупные рыжие солит
Икринки, на солнце — пролетные брызги,-
Подробности происхождения жизни.
Чабрец, подорожник, бессмертник, крапива,
Нам — глубже, южнее, до горла пролива,
Где чёрные воды касаются тверди,
Ты помнишь? Ещё бы, я помню о море.
Я помню, мы живы, а значит — возможны,
Свободны, невидимы и бездорожны,
С пером под лопаткой, при полном разоре,
Я помню, за нами — открытое море.

«Энергетика превращений, скорость смены кадров затягивают, создают вихревой ритм происходящего, окружающая действительность — вода, воздух, краски, звуки, ощущения, деревья, птицы, люди, боги, книги — всё это естественным образом живёт и взаимодействует в ее стихах» (Афанасий Мамедов, литературный критик). Это соединение особенно заметно в сборнике «Колыбельная для Одиссея», где нет ни времени, ни пространства, ни героев, ни богов, ни людей – все едины, всё едино, мир един – как любовь, как родина, как война.

***
Восходят к небесам земные токи,
смиряясь, приземляются опять.
И Одиссей кружит вокруг Итаки –
лет сорок не решается пристать.

Эскадра не отбрасывает тени,
когда герой в подзорную трубу
уловит неприметное волненье,
и сладкий запах дыма, и пальбу.

Он с нежностью былой следит за нами:
горячий гул качает острова,
привычно, как разборка с женихами,
звенит железным гудом голова;
цветет ехидный клевер вдоль забора,
гремит, болтаясь, рельса на ветру,
затейливы подробности узора
на покрывале, сотканном к утру.

А брызги свет летучий – отмывают
и радугой слепой висят над ней,
а сыновья сегодня уплывают,
а день все громче, гуще, все красней.

Горит на солнце медный скрип уключин,
кот на руках орёт, как заводной:
сквозь фокус линз – прозрачен и беззвучен
мир, занятый любовью и войной.

Гомер, древнегреческие легенды занимают особое место в поэзии Ирины Ермаковой, переплетаясь с современностью настолько, что уже античность и век технологий неотличимы друг от друга — они плывут в одних волнах — морских и воздушных:

***
Старик Гомер звонит мне иногда,
дремучий океан клокочет в трубке,
и тихий вал проходит над Москвой
с цезурой голубой посередине.
А он гудит, что снова изменил,
и прибивает к тротуарам пух,
и оставляет водорослей клочья
на мокрых тополях и многоточья,
что изменил концовку одиссеи,
что в новом мире всё ещё лежит
подборка лучших гимнов, что – ты слышишь? –
им нравится считать меня слепым.
Что дождь сошёл, остались многоточья
блестящих слепо мелких синих луж,
ленивый ветер пробует в ветвях
зелёные ещё земные песни
и долго пахнет йодом и свистит…
Что снова дождь. Гудки. А как сама?
А Телемак? Хвала богам! А младший?
Все обойдётся. Всем передавай.
И мужу, мужу… Смех, шипенье, волны.
Гомер хохочет. Океан молчит.

И кровь моя солёная горит
и убегает в провод телефонный.

Даниил Чкония отмечает, что «в её стихах подробная житейская деталь, предельно точно прописанная, сопряжена с мощной всеобъемлющей метафорой» – бытовое наряду с высоким, вечным – соединить эти два начала так, чтобы они естественно переплетались – большое искусство. Бытовое у Ермаковой – уютно, а вечное – непременно радостно, светло, летяще.

***
А давай не пойдём никуда в Новый год –
только ты, только я, только я, только ты,
будем слушать, как медленно время идёт
по снежку, по ледку из густой темноты,
отряхает в прихожей сырое пальто,
ищет спички на ощупь, вздыхает, скрипит
и, на стул натыкаясь в потемках, ворчит,
и заводит пластинку – «мотивчик простой».

Ту пластинку, где – помнишь? – невесту везут,
А она ещё, дура, ревёт в три ручья,
где «метель, бубенцы, звонко щёлкает кнут»,
белый пар, за санями поземки шлея –
ёлка вспыхнула, полночь копытом стучит,
каплет воск на пластинку, стекает хвоя,
мир в начале – ни ужаса, ни обид –
только я, только ты, только ты, только я.

ОДА РАДОСТИ

И оживая опять с утреца
славлю день кофейным глотком кипящий
славлю солнце пьющее воду с лица
вслед ночным затяжным обложным косящим
в каждой Божьей капле и каждой луже
ранний свет с московским его блеском
навострённых трав зеленые уши
гром колец трамвайных на Павелецком
сладкий дым над крепостью пития
славлю радость: радуйся радость моя!

И взвилась радость и закрутила
поднимая листья камни слова
все на свете вещи и существа –
у меня воздушная перспектива.

Особняком стоят у Ирины Ермаковой стихи, вышедшие под именем Йокко Иринати. В 1996 году вышел сборник этой выдуманной японской поэтессы – «Белой бабочки Йокко» — под названием «Алой тушью по чёрному шёлку» — вполне в духе азиатской культуры. Йокко – детище Ирины Александровны и Натальи Богатовой и дань созерцательной, чуткой японской поэзии, столь полной смысла в своей краткости.

***
Шелест шелков с плеч
пеной шуршит в ногах!
Зеркало, отвернись!
Белая-белая-белая,
белая хризантема.

***
Вижу сквозь крышу
соломенную луну.
Как часто и я
в небо взлетала с циновки,
не беспокоясь…

***
Завтра — имя,
а сейчас — тишина,
вокруг которой вращает
мир
личинка бабочки йокко.

В 2018 году Ирина Ермакова приезжала и во Владимир, на встречу тогда еще существовавшего проекта «Поэт И» — со своими стихотворениями, историями из жизни, беседами о творчестве и мастер-классом, где поэт со всей внимательностью, чуткостью к автору – и к его слову – разбирала стихи присутствовавших. Впечатление от встречи с Ириной Александровной точно такое, как и от её стихотворений, — очень много света, доброты и любви.

ЕЛЕНА ШВАРЦ

Елена Шварц родилась в 1948 и ушла в 2010 году. Её стихотворения порой кажутся отголоском Серебряного века, настолько тонко чувство слова и выверен стиль. Может быть, поэтому она и была чужда советской культуре, и книги её выходили разве что за рубежом, да в Союзе – в самиздате. Сама поэтесса была очень чувствительной, даже ранимой, очень эмоциональной и сострадательной – выхаживала больных животных, жалела людей. Её очень любили Анна Ахматова, еще живая в шестидесятые, и Иосиф Бродский –а это уже немало.

Выпускница Ленинградского института театра, музыки и кинематографа, маленькая Лена все детство проводила в загадочной театральной атмосфере. Театр она считала своим родным домом – так пишет в дневниках, которые начала вести совсем в юном возрасте. Свои отголоски театр оставил и в некоторых ее стихах – например «Воздушное Евангелье», сказанное «От Пчелы», «От кедра», «От Ангела», «От Воздуха».

С дневников и началась поэзия Елены Шварц. В 15 лет она пришла к самой Ахматовой – показать стихи. Анна Андреевна сочла творчество юной Лены «злым», советовала кое-что исправить. Ахматова же, в свою очередь, показалась молодой поэтессе высокомерной, самолюбивой – так и не сложилось общение, и авторитетом Анна Андреевна для Елены Шварц не стала – как и никто не стал.

Вообще в любых рамках Елене Шварц было тяжело, во всем обязательном – обязательная учёба, обязательная работа – душили творчество, а поэтесса хотела одного – чтобы её стихам было свободно летать в небе – точно ангелам.

***
Мне ветер говорил так ясно, строго,
То веял радостью, то обжигал во страх.
О, помоги нам, ангел! Нас так много —
Нас столько, сколько зерен на полях.
О ветер, додыши, довей до Бога,
Будь нитью, проводом, узлом,
Пусть он расслышит, пусть хотя немного:
Молитв обрывки, только «…ам» да «ом».

А о небе – и о небе внутри человека – она и писала – при этом, как и Ирина Ермакова (но, конечно, иначе!), сочетая в стихотворениях высокое и бытовое, духовное и земное. Это видно даже в поэтическом языке Елены Шварц, где сочетается высокая тематика божественного, вечного – и просторечия, которые можно услышать каждый день на улице:

***
Мне моя отдельность надоела.
Раствориться б шипучей таблеткой в воде!
Бросить нелепо-двуногое тело,
Быть везде и нигде,

Всем и никем – а не одной из этих,
Похожих на корешки мандрагор,
И не лететь, тормозя, как дети
Ногой, с невысоких гор.

Не смотреть из костяного шара в зелёные щели,
Не любиться с воздухом через ноздрю,
Не крутиться на огненной карусели:
То закатом в затылок, то мордой в зарю.

ТРОЕРУЧИЦА В НИКОЛЬСКОМ СОБОРЕ

Синий футляр пресвятой Троеручицы,
Этот лазурный ковчег
В мокрую вату вёртко закручивал
Быстро темнеющий снег.

Все ж я Тебя полюбила невольно,
Это небесный был приворот,
Съёжилось сердце, дёрнулось больно
И совершило, скрипя, поворот.

Если чего виноваты мы, грешные,
Ты уж прости,
Три своих рученьки тёмные нежные
В темя мое опусти.

Елена Шварц появилась в русской поэзии с собственным небом и даже больше – собственным космосом – сродни ломоносовскому «Открылась бездна, звезд полна». Бездна открылась и Елене – своя бездна, где всё и везде бесконечность – и одновременно эта самая безбрежная бездна помещается внутри человека, такого маленького и хрупкого:

***
В глубокой долине
Огни зажглись,
Мерцали и тонко звякали.
Прямо на них упала вниз
Лестница Иаковля.

Лестница упала, небо далеко,
Вспугнутые ангелы метались.
И одни кидались в землю лбом,
А иные с нами жить остались.
Я встречала иногда таких —
По водам бредущих спозаранку.
Не воздвиг еще над головой
Сонный мастер новую стремянку.

В долине гнева и священной злости
Пусть вылетит последний вздох.
Если не разденешься до кости —
На тебя и не посмотрит Бог.

***
Никого, кроме Тебя,
Больше нету у меня,
Свет жестокий, Бог.
Разве взвесил ты, измерил
Бремя груза Твоего?
Мое сердце меньше боли,
Горя своего.
Ехать дальше нету силы,
Смерть насквозь изъела жилы,
Жизнь куснула щеткой жал.
Никого, кроме Тебя,
Нету больше у меня,
Никого же, ничего же –
Кроме боли и огня.
Божеская немота,
Человечья глухота,
Над Тобою высота,
Под Тобою глубина,
Высота и глубина.
И в одном глазу лазурном
Дырочка видна,
А в другом глазу пурпурном
Нету дна.

Елена Шварц бесконечно любила звезды, больше всего в этом мире — по её же собственным словам:

Из всего – только всего и жаль –
Звёзды, и даже слова о звёздах.


Последнее, чего будет жаль, прощаясь с жизнью. Пишет Ольга Седакова: «Она знала карту звёздного неба, как мало кто теперь: как старинные мореплаватели и поэты. И «слова о звёздах», именования звёзд – сколько их у нее! Звезда Мицар и свирепый Сириус, Кассиопея-бабочка, все фигуры Зодиака… Быть может, только у Данте астрономия так неотступна (он, как все знают – хотя, кажется, никто не задумался, почему – и Ад, и Чистилище, и Рай заканчивает словом stelle – звёзды): всё происходящее происходит перед изменчивыми конфигурациями этих неусыпных глаз Аргуса, этих огней, этих «световых печатей»: ввиду светил». Елена нашла для них множество удивительных и очаровательных уподоблений: «тяжелое гусиное яйцо» утренней зимней звезды, «фамильное серебро» ясной весенней полночи:

О небо! Небо! грустно мне!
И вот ты вынесло, умильное,
И выставило на окне
Все серебро свое фамильное.

Звезда — это фонтан. Звезда — это живое существо: она тоже может быть ранена, как и «пропасть души» человеческой:

Звезда огромная фонтаном
Над пропастью души горит
И в голове тщедушной сада
Как рана светлая болит.

Как у Данте, всё у Елены Шварц кончается звёздами. Но есть нечто еще более последнее, уже после всего, после прощания, после небытия. Это стихи — самое сокровенное, самое драгоценное:

***
Когда лечу над тёмною водой
И проношусь над черными лесами,
Нет у меня в карманах ничего —
Табак вразмешку с русскими стихами.

Когда же ангел душу понесет,
Её обняв в тумане — и во пламя,
Нет тела у меня и нету слез,
А только торба в сердце со стихами.

Но прежде, чем влететь в распахнутый огонь:
Не жги — молю — оставь мне эту малость,
И ангел говорит: оставь её, не тронь,
Она вся светлым ядом напиталась.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

В этой статье собрались поэтессы разные — и вместе с этим очень родные друг другу — и не только своим призванием:

— все они живут одновременно в двух мирах – предельно земном, бытовом, привычном каждому – и мире духовном, мире образов и высокой поэзии – а у кого-то это ещё и мир космический, божественный;
— роднят их к тому же свет и любовь, которые пронизывают строки каждой из этих поэтесс;
— безмерная чуткость к состоянию души человека – и мира;
— тонкое восприятие слова и стиха – благодаря чему мы не просто читаем строки – чувствуем сказанное, слышим и видим, принимая в себя не стихи только, но целую душу другого человека.

© 2014-2018 МБУК "Центральная городская библиотека" города Владимира.
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права . Запрещается копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов без предварительного согласия правообладателя.
  Сводный каталог библиотек Владимирской Области  Сводный каталог библиотек России         
Яндекс.Метрика  


Top